An integrative contextual behavioral model of intimate relations

Источник: Journal of Contextual Behavioral Science 18 (2020) 75–91

Статус: основной текст переведён полностью (2026-06-21); список литературы не переводился.

Jonathan W. Kanter, Adam M. Kuczynski, Katherine E. Manbeck, Mariah D. Corey, Elliot C. Wallace

University of Washington, USA

Джонатан У. Кантер, Адам М. Кучински, Кэтрин Э. Манбек, Мариа Д. Кори, Эллиот К. Уоллес

Вашингтонский университет, США

Близкие отношения важны для здоровья и счастья. Однако огромный охват исследований отношений и обилие точных микротеорий создают препятствия для разработки интегративных теорий с контекстуально-бихевиоральными основаниями, ориентированных на применение результатов в областях, значимых для общественного здравоохранения. Опираясь на хорошо подтверждённую модель межличностного процесса (Interpersonal Process Model, IPM), которая описывала близость как диадический обмен, в котором Человек А совершает уязвимое самораскрытие, Человек Б осуществляет ответ, а Человек А воспринимает этот ответ как отзывчивый, мы представляем интегративную, аналитико-абстрактивную, контекстуально-бихевиоральную модель близких отношений. Модель описывает процесс близости как набор функциональных отношений, описывающих поведение и ответы Человека А и Человека Б в контексте, сформулированных в терминах среднего уровня для облегчения межотраслевых применений. Три основных отношения модели — это невербальное эмоциональное выражение (Человек А) и безопасность (Человек Б), вербальное самораскрытие (Человек А) и валидация (Человек Б), а также просьба (Человек А) и давание (Человек Б). Модель также подчёркивает важность осознанности себя и другого, выражений близости и взаимности как дополнительных терминов. Обсуждаются направления будущих исследований и возможные применения.

Отношения имеют значение. Для многих из нас это очевидно из личного опыта, а также подчёркивается тем, насколько распространена тема отношений в литературе, искусстве и духовных практиках. Ценность близких отношений подтверждается и наукой. В целом, риск смертности при плохих социальных отношениях равен риску от курения 15 сигарет в день (Holt-Lunstad & Smith, 2012) и вдвое превышает риск от ожирения (Holt-Lunstad, Smith, & Layton, 2010). По своей природе мы устроены так, что нуждаемся в близких, функциональных отношениях в самом разном межличностном контексте, и эти отношения должны процветать, чтобы максимизировать наше благополучие, здоровье и выживание (Bugental, 2000; Cohen, 2004; House, Landis, & Umberson, 1988; Ryff & Singer, 2000). Неудивительно, что отношения часто оказываются центральной темой, когда люди обращаются за психотерапией, чтобы облегчить дистресс и улучшить свою жизнь — в том числе, но не только, в рамках усилий контекстуально-бихевиоральной традиции (например, Dahl, Stewart, Martell, & Kaplan, 2014; Harris, 2009).

Контекстуально-бихевиоральная наука (CBS) могла бы выиграть от единой модели отношений, направляющей исследования и практику, а контекстуально-бихевиоральная модель могла бы быть полезна и более широкому сообществу психологов-исследователей. Известные исследователи отношений Дак и Перлман (Duck & Perlman, 1985) описали «тысячу островов» разрозненных исследовательских традиций и практик, а Рейс (Reis, 2007, p. 7) отметил, что модели и выводы в этой области «разбросаны и непонятны», подобно притче о слепцах и слоне. Многие учёные, судя по всему, изучают изолированные фрагменты пазла отношений, и лишь немногие работают над синтезом этих фрагментов в единое целое. Согласно подходу CBS (Hayes, Barnes-Holmes, & Wilson, 2012; Zettle, Hayes, Barnes-Holmes, & Biglan, 2016), область может производить множество изолированных моделей, которые делают акцент на точности (насколько детально понят тот или иной феномен?) в ущерб охвату (могут ли модели сойтись в более широкую теорию, вмещающую множество феноменов?) и глубине (согласуются ли модели и теории с другими дисциплинами, такими как биология и эволюция?).

С точки зрения CBS есть и другая проблема: объём научных данных не стимулировал развитие практических приложений для улучшения отношений. Брэдбери (Bradbury, 2002) призывал к интегративным теориям и большей прикладной ориентации в исследованиях отношений. Одно важное предложение, способное облегчить интеграцию и применение, сделал Рейс (Reis, 2007). Он предположил, что, хотя исследования и показали, что успех и неудача близких отношений зависят от множества личностных характеристик и межличностных процессов, всё же можно выделить центральные организующие принципы, вносящие некоторый порядок в этот хаос, и в частности назвал воспринимаемую отзывчивость партнёра (perceived partner responsiveness, PPR) одним из таких принципов.

PPR — это конечный результат модели межличностного процесса (Interpersonal Process Model, IPM; Reis & Shaver, 1988), хорошо подтверждённой модели, описывающей близость как процесс, который развивается между двумя людьми в ходе взаимодействия (Reis, 2007; Reis, Clark, & Holmes, 2004; Reis & Gable, 2015). На наш взгляд, такие принципы, как PPR, особенно если они сформулированы в контекстуально-бихевиоральных терминах, делающих акцент на функционально определённых действиях-в-контексте, могут помочь интегрировать часто внешне несхожие проявления процессов отношений в реальных взаимодействиях и отношениях, а также позволить разработать более эффективные и результативные клинические интервенции и другие усилия по улучшению отношений.

В этой статье мы используем контекстуально-бихевиоральную рамку и представляем интегративную модель близких личных отношений. Мы начинаем с основополагающих работ по PPR и IPM. Ключевая новизна нашей работы состоит в том, что диадические взаимодействия IPM переформулированы и развёрнуты как серия подкрепляющих функциональных отношений. Это позволяет нам рассматривать обмен между Человеком А и Человеком Б в терминах того, что подкрепляет процесс близости, а что нет, и того, как максимизировать вероятность того, что обмен усилит близость.

В нашей модели ключевые виды поведения Человека А и Человека Б описаны как термины среднего уровня, сформулированные так, чтобы представлять изменяемые цели интервенции. Чтобы определить эти термины среднего уровня, мы рассматриваем множество исследовательских парадигм и данных и описываем точки их схождения, подтверждающие наши определения этих терминов. Наш обзор не является исчерпывающим, и предлагаемые нами термины не претендуют на то, чтобы охватить полный набор необходимых и достаточных конструктов для благополучия в отношениях. Тем не менее модель интегрирует часть основных результатов исследований отношений. Отметим, что наша модель применима к отношениям взрослых людей, которые могут включать романтические, семейные или дружеские отношения, но в этой статье мы не рассматриваем отношения родитель–ребёнок или другие отношения зависимости от опекуна.

Хотя нашим терминам среднего уровня иногда не хватает точности, свойственной строгому бихевиоральному анализу, они ориентированы на функционально определённые процессы и обозначают то, что мы считаем первичными, в высокой степени вероятными функциональными отношениями, возникающими в близости. Уровень функциональной точности этих терминов подобран с учётом потребностей практиков-интервентов, чтобы максимизировать вероятность того, что воздействие на эти цели специалистами, не обязательно хорошо обученными как поведенческие аналитики, может привести к значимым улучшениям результатов. Например, одно из первичных видов поведения Человека А в близких взаимодействиях — это сообщение об эмоциях. В этой статье мы избегаем (за одним-двумя исключениями) сложных теоретических вопросов о том, как человек учится сообщать об эмоциях, что такое эмоции, или как категория стимулов, получающая название «эмоции», обретает функциональный контроль над реагированием или участвует в функциональных отношениях. CBS и её предшественник, радикальный бихевиоризм, имеют богатую историю изучения темы эмоций в связи с приватными событиями, включая обсуждения того, что они есть и чем не являются (Hayes & Fryling, 2009; Moore, 1980), как приватные события участвуют в отношениях «поведение–поведение» (Hayes & Brownstein, 1986), как приватные события приобретают дискриминативные функции (Friman, Hayes, & Wilson, 1998), и как эти функции трансформируются и усиливаются через вербальные процессы (Hayes, Barnes-Holmes, & Roche, 2001). Заинтересованных читателей мы отсылаем к этим источникам.

В нашей модели мы в основном придерживаемся взгляда непрофессионала (а также большинства психологов, не являющихся поведенческими аналитиками) на разговор об эмоциях, поскольку в нашем случае это функционально оправдано. Как обсуждается ниже, разговор об эмоциях участвует в важных функциональных отношениях в близких отношениях, и мы хотим сформулировать именно эти молярные функциональные отношения, а не анализировать молекулярные процессы, которые позволяют этим отношениям возникать. Второй путь придал бы нашей модели больше точности, но лишил бы её применимости за пределами круга хорошо обученных поведенческих аналитиков. Иными словами, с помощью этой модели мы стремимся поделиться контекстуально-бихевиоральным и функциональным мышлением о близости с более широкой аудиторией. В конце концов, именно в этом и состоит цель CBS. Мы завершаем статью кратким обзором релевантных направлений будущих исследований и практических применений.

В оригинале — два растровых рисунка (текст внутри блоков, не текстовый слой PDF, поэтому не попал в перевод выше). Пересобрал их с переводом как SVG-файлы рядом с этой заметкой:

Рис. 1 (оригинальная IPM, см. раздел 1) → Kanter-fig1-ru.svg

Рис. 2 (контекстуально-бихевиоральная модель, см. раздел 2 и Таблицу 1) → Kanter-fig2-ru.svg

Рис. 1 представляет краткое изложение оригинальной IPM по Рейсу и Шейверу (Reis & Shaver, 1988). Модель сосредоточена на повторяющихся повседневных социальных взаимодействиях между партнёрами в отношениях и на том, как каждый интерпретирует поведение партнёра в этих взаимодействиях. Оба партнёра входят в социальное взаимодействие с определёнными мотивами, потребностями, целями и страхами, которые они могут осознавать или не осознавать, а также с перцептивными фильтрами, влияющими на то, как они будут воспринимать собственное поведение и поведение партнёра. На фоне этих внутриличностных процессов как контекста разворачивается межличностное взаимодействие, в котором Человек А, говорящий, на Шаге 1 совершает уязвимое раскрытие того или иного рода, а Человек Б, слушающий, на Шаге 2 осуществляет ответ на это раскрытие. Затем говорящий воспринимает ответ слушающего как выражающий понимание, валидацию и заботу. Именно это восприятие — что слушающий отвечает на раскрытие говорящего с пониманием, валидацией и заботой — и есть то, что подразумевается под PPR, то есть воспринимаемой отзывчивостью (Reis et al., 2004; Reis & Gable, 2015). Согласно IPM, степень, в которой оба партнёра взаимно вовлекаются в такие раскрытия, осуществляют ответы на раскрытия друг друга и воспринимают ответы друг друга как демонстрирующие отзывчивость, предсказывает степень близости взаимодействия и является основой для развития близких, доверительных и удовлетворяющих отношений с течением времени.

Существует обширная научная поддержка важности всех трёх первичных элементов IPM (уязвимое самораскрытие, осуществлённая отзывчивость и воспринимаемая отзывчивость). Основополагающая проверка модели включала 45-минутную процедуру «генерации близости» (так называемую процедуру «быстрые друзья», fast friends), в которой студенты бакалавриата по очереди отвечали на 36 вопросов, разработанных так, чтобы вызывать всё более уязвимые ответы (Aron, Melinat, Aron, Vallone, & Bator, 1997). С помощью этой процедуры исследователи экспериментально повышали близость в отношениях по сравнению с различными контрольными процедурами, включая раскрытия в духе светской беседы без уязвимости (Aron et al., 1997), уязвимые раскрытия одного партнёра без взаимности со стороны другого (Sprecher, Treger, Wondra, Hilaire, & Wallpe, 2013), и уязвимое раскрытие одного человека без какой-либо осуществлённой отзывчивости от другого (Haworth et al., 2015).

В исследованиях по IPM PPR устойчиво выступает наиболее сильным предиктором результатов отношений в самых разных типах отношений (Canevello & Crocker, 2010; Gable, Gonzaga, & Strachman, 2006; Laurenceau, Barrett, & Pietromonaco, 1998; Manne et al., 2004; Reis, Sheldon, Gable, Roscoe, & Ryan, 2000). При этом осуществлённая отзывчивость на Шаге 2 текущего, происходящего «здесь и сейчас» взаимодействия также важна (Haworth et al., 2015). Высококачественная осуществлённая отзывчивость слушающего на самораскрытие сильно предсказывает PPR (Canevello & Crocker, 2010; Collins & Feeney, 2000; Debrot, Cook, Perrez, & Horn, 2012; Gable et al., 2006; Maisel, Gable, & Strachman, 2008), является более сильным предиктором PPR, чем переменные уровня черт личности (Lakey, McCabe, Fisicaro, & Drew, 1996; Vinokur, Schul, & Caplan, 1987), и связана с общим благополучием в отношениях (Feeney & Collins, 2001, 2003; Gable et al., 2006).

IPM представляет собой основу для контекстуально-бихевиоральной модели близких отношений по нескольким причинам. Во-первых, учитывая серьёзные опасения относительно воспроизводимости психологической науки (Open Science Foundation, 2015), основные положения IPM выглядят устойчивыми в разных исследовательских парадигмах и выборках (как кратко обсуждалось выше и обсуждается на протяжении всей статьи). Во-вторых, конструкты, перечисленные в IPM, можно концептуализировать как изменяемые поведенческие процессы, подходящие для контекстуально-бихевиоральных интервенций, направленных на улучшение отношений. Согласно CBS (Hayes et al., 2012), выделение поведенческих характеристик социальных взаимодействий «здесь и сейчас» (то есть действий-в-контексте) полезно, поскольку практикам-интервентам легче операционализировать, выявлять и обучать этим переменным как оперантным навыкам — по сравнению с другими конструктами, которые сложнее привязать к поведению «здесь и сейчас» (например, генетика, стили привязанности).

С контекстуально-бихевиоральной точки зрения IPM представляет собой последовательность поведенческих ответов — частично приватных, частично публичных, — которые испускают Человек А и Человек Б в социальном взаимодействии. Во-первых, мотивы, потребности, цели, страхи и перцептивные фильтры, направляющие реагирование Человека А и Человека Б, можно рассматривать как сложное «варево» из приватных ответов и приватных событий (наряду с некоторыми излишне менталистскими построениями, такими как перцептивные фильтры). Эти приватные переживания вносят вклад в функциональный контроль над последующим публичным реагированием, наряду с внешними стимулами, выступая в роли устанавливающих операций (establishing operations) и антецедентных стимулов — согласно представлению об отношениях «поведение–поведение» (Hayes & Brownstein, 1986). Во-вторых, уязвимое самораскрытие Человека А и, в-третьих, осуществлённый ответ Человека Б на это раскрытие — оба по большей части являются публичными ответами. В-четвёртых, восприятие Человеком А ответа Человека Б по большей части является приватным поведением (хотя мы предполагаем, что в этой точке взаимодействия также присутствует важный публичный ответ).

Таким образом, хотя в оригинальной IPM на Шаге 1 использовался термин «уязвимость» для характеристики исходного поведения Человека А, на Шаге 2 — термин «ответ» для характеристики ответа Человека Б на уязвимость Человека А, а на Шаге 3 — термин «воспринимаемая отзывчивость» для описания приватного ответа Человека А на ответ Человека Б, с нашей точки зрения всё это — те или иные виды реагирования. Понимая это, мы используем термины «уязвимое самораскрытие», «осуществлённый ответ» и «воспринимаемый ответ» для описания последовательных поведенческих ответов Человека А, Человека Б и Человека А соответственно — согласно Рис. 2.

Для наших целей поведенческие ответы Человека А и Человека Б разворачиваются особенно важным образом, формируя гипотезу об общей функциональной зависимости: при межличностном взаимодействии между Человеком А и Человеком Б (антецедент) уязвимое самораскрытие Человека А (поведенческий ответ), за которым следует ответ Человека Б, воспринимаемый Человеком А как отзывчивый (подкрепляющее следствие), повышает вероятность того, что уязвимое самораскрытие Человека А произойдёт снова в будущем, что приводит к взаимному аффилиативному поведению и, в конечном счёте, к близости и связи. В одном из ранних исследований этой модели мы непосредственно проверили и подтвердили гипотезу о том, что осуществлённая отзывчивость подкрепляет, показав, что глубина уязвимых раскрытий говорящего увеличивалась только тогда, когда за ними следовало это последствие (Haworth et al., 2015). Эта формулировка согласуется с поведенчески-аналитической концептуализацией близости у Кордовы и Скотта (Cordova & Scott, 2001), согласно которой говорящий совершает уязвимое поведение (то есть поведение, уязвимое для межличностного наказания), а ответ слушающего естественным образом подкрепляет, а не наказывает, увеличивая частоту уязвимого поведения говорящего.

В соответствии с принятым в CBS представлением об аналитико-абстрактивных теоретических моделях (Hayes et al., 2012; Kanter, Holman, & Wilson, 2014), наш подход делает акцент на фундаментальном бихевиоральном принципе функциональной зависимости, но отходит от свойственного поведенческому анализу акцента на идиографической оценке как основном способе определения целей интервенции (например, Baer, Wolf, & Risley, 1968), а также отходит от бихевиорального языка описания модели (за немногими исключениями, которые обсуждаются ниже). Вместо этого в CBS конструкты аналитико-абстрактивных моделей могут определяться как бихевиоральные, ориентированные на действие термины «среднего уровня»: обобщения более высокого уровня, отражающие важные сходящиеся результаты исследований, сформулированные так, чтобы быть удобными для пользователя и облегчать как основные научные исследования, так и применение модели в реальном мире (Vilardaga, Hayes, Levin, & Muto, 2009). Мы определяем то, что можно считать терминами среднего уровня, на основе функциональных отношений.

Рис. 2 представляет нашу модель. Базовая диадическая последовательность взаимодействия IPM, порождающая PPR, описывается как функциональная зависимость, в которой говорящий на Шаге 1 совершает поведение («уязвимость»), а слушающий на Шаге 2 даёт ответ («осуществлённый ответ»), который функционирует как подкрепляющее следствие. Этот ответ образует антецедент для последующей функциональной зависимости, в которой говорящий на Шаге 3 совершает собственный ответ («выражение принятия и близости») на отзывчивость слушающего, который одновременно функционирует и как подкрепляющее следствие для слушающего, и как последующее уязвимое самораскрытие. Таким образом взаимодействие может продолжаться и развиваться по рекурсивной схеме. Принципиально важно для взгляда CBS, что это взаимодействие происходит в подходящем контексте, и нюансы поведенческого выражения находятся под контекстуальным, а не правило-управляемым контролем.

Существуют данные на нескольких уровнях анализа, подтверждающие, что это действительно подкрепляющие функциональные зависимости. На нейробиологическом уровне дофаминергическая система вознаграждения активируется в ответ на то, что человек делится уязвимыми эмоциями с доверенными другими (например, Rademacher, Schulte-Rüther, Hanewald, & Lammertz, 2015; Wagner et al., 2015), что, по мнению Морелли, Торре и Айзенбергер (Morelli, Torre, & Eisenberger, 2014), может конкретно быть функцией восприятия осуществлённого ответа слушающего как отзывчивого (то есть PPR). На бихевиоральном уровне экспериментальный вариант процедуры «быстрые друзья» подтверждает подкрепляющую роль осуществлённой отзывчивости (Haworth et al., 2015). Более конкретно, глубина самораскрытия говорящего возрастала в ходе процедуры «быстрые друзья», но только когда за ней следовала отзывчивая обратная связь от слушающего, что указывает на подкрепляющий процесс. Аналогично, Форест и Вуд (Forest & Wood, 2011) подтвердили, что отзывчивость подкрепляет по крайней мере для людей с низкой самооценкой; в частности, они обнаружили, что высокоотзывчивая обратная связь на эмоциональное раскрытие в этой популяции приводила к увеличению количества слов, описывающих эмоции, и большей готовности раскрываться в будущем.

Наш обзор и интеграция литературы позволяют выделить три в высокой степени вероятных, естественно возникающих под-отношения внутри первичной зависимости «уязвимость–отзывчивость»: (а) невербальное эмоциональное выражение (или «показывание себя») с безопасностью, (б) вербальное самораскрытие (или «выражение себя») с валидацией, и (в) просьба с даванием. В функциональном анализе антецеденты традиционно определяются в терминах стимулов окружающей среды, создающих условия для соответствующего поведения. Наша модель, напротив, делает акцент на осознанности говорящего и слушающего относительно этих антецедентных условий — как во внешней среде, так и в себе и друг друге (приватное поведение). Это создаёт дополнительные цели «осознанности», которые включены в модель и соответствуют существующим определениям осознанности (mindful awareness) (Kabat-Zinn, 2009). Центральный организующий принцип науки об отношениях, PPR (Reis, 2007), проявляется в нашей модели в рамках конструкта осознанности — а именно осознанности говорящего в момент после того, как слушающий осуществил ответ. Определение каждого термина модели см. в Таблице 1.

Термин «уязвимость» широк по охвату, но не точен. В широком смысле уязвимость означает состояние подверженности потенциальному вреду или опасности. Иными словами, уязвимость — это слабость, и как таковую её обычно стараются избегать. Однако в контексте близких отношений уязвимость воспевается теми, кто даёт советы об отношениях (например, Brown, 2010), и занимает центральное место в IPM, как обсуждалось выше. Действительно, как описано в поведенческом анализе близости у Кордовы и Скотта (Cordova & Scott, 2001), характеристика самораскрытия Человека А как ведущего к близости по сути означает, что раскрытие уязвимо для межличностного наказания, и риск неблагоприятных последствий, связанных с этим раскрытием, реален. Когда Человек Б отвечает на такое раскрытие так, что Человек А воспринимает это как отзывчивость, а не как наказание, доверие и близость укрепляются. Поэтому неудивительно, что в исследованиях IPM степень уязвимого самораскрытия является сильным предиктором развития близости, а отзывчивость опосредует эту связь (Laurenceau et al., 1998). Поскольку наша модель описывает уязвимое раскрытие в связи с желаемым следствием, которое максимизирует развитие близости, мы расширяем определение отзывчивости из IPM и делаем акцент на безопасности как основополагающем элементе.

Хотя в IPM уязвимое поведение Человека А определялось как любая вербализация, выражение или действие, раскрывающее ключевые аспекты себя другому человеку, наша модель переформулирует это определение несколькими способами. Во-первых, мы различаем невербальные и вербальные компоненты уязвимого поведения. Хотя в естественных взаимодействиях невербальное и вербальное поведение говорящего часто синхронизированы и происходят совместно, иногда невербальное эмоциональное выражение (например, плач) может содержательно происходить без вербального поведения. Более того, рассинхронизация между невербальным и вербальным поведением часто создаёт проблемы для близости (например, смех при произнесении чего-то печального) и может становиться предметом клинического внимания. Таким образом, первое под-отношение нашей модели описывает невербальное уязвимое эмоциональное выражение как отдельную категорию, отличную от вербального самораскрытия, но связанную с ним. Как подробно показано ниже, если рассматривать их как наборы функциональных зависимостей, в высокой степени вероятных в эффективных близких отношениях, Человек Б предоставляет невербальному эмоциональному выражению Человека А последствие в виде безопасности, а вербальному самораскрытию — в виде валидации. Как и невербальные и вербальные выражения Человека А, обеспечивающие безопасность и валидирующие ответы Человека Б обычно функционально перекрываются и интегрированы в естественных взаимодействиях, но мы предполагаем, что клинически полезно различать их здесь.

Невербальное эмоциональное выражение. Определяемое в терминах функциональных качеств поведения, которые с высокой вероятностью эффективны для нормативного развития близких отношений, невербальное эмоциональное выражение — это чувствительная к контексту коммуникация подлинных, неподавленных эмоциональных состояний своему партнёру через выражения лица и другое невербальное поведение. Важность коммуникативной функции эмоционального выражения в наших социальных взаимодействиях не вызывает сомнений. Начиная с предположения Дарвина (Darwin, 2005 [1872]) о том, что эмоции — это эволюционно сложившиеся адаптации, выполняющие фундаментальные функции социальной коммуникации, исследования подтвердили, что подлинное выражение эмоций полезно для социального взаимодействия в целом (например, Parkinson, 1996; Van Kleef, 2010) и в особенности для развития близости (Kennedy-Moore & Watson, 2001). В поддержку этой идеи множество нейробиологических моделей (Dimberg, Thunberg, & Elmehed, 2000; Hasson, Ghazanfar, Galantucci, Garrod, & Keysers, 2012; Jiang, Dai, Peng, Liu, & Lu, 2012; Niedenthal, 2007) предполагают, что мы «жёстко запрограммированы» (hard-wired) проявлять эмоции в социальных взаимодействиях (а слушающий «жёстко запрограммирован» отвечать синхронизированными эмоциями, передавая безопасность, как обсуждается ниже).

Жёстко запрограммированные, тонкие, динамичные, мышечные и физиологические реакции лица и тела, передающие эмоциональные состояния другим, спонтанно вызываются релевантными стимулами; иными словами, это респондентный процесс (Keltner & Ekman, 2003). Оперантный вопрос, центральный для нашего определения, состоит в том, что в подходящих контекстах мы не пытаемся подавлять или скрывать эти реакции, поскольку это, вероятно, сдерживает или нарушает развитие близости разными способами (Gerhart, Baker, Hoerger, & Ronan, 2014; Gross & John, 2003; Hayes, Wilson, Gifford, Follette, & Strosahl, 1996). Например, люди, демонстрирующие общую тенденцию подавлять эмоции, сообщают о меньшей социальной поддержке, меньшей близости с другими и более низкой социальной удовлетворённости (Srivastava, Tamir, McGonigal, John, & Gross, 2009). Во взаимодействии, согласно IPM, это проявляется так: когда Человек А подавляет эмоцию во взаимодействии, Человек Б воспринимает Человека А как небезопасного, а само взаимодействие как стрессовое — из-за нарушения тонких нюансов естественного выражения лица, которые Человек Б ожидает увидеть у Человека А (Butler et al., 2003). Это нарушает процесс близости.

Как и всё в нашей модели, контекст имеет значение, и нюансы контекста будут влиять на то, насколько эффективным будет эмоциональное выражение. В частности, существуют контексты, не поддерживающие невербальное эмоциональное выражение, а также формы выражения, неэффективные даже в подходящем контексте. Во-первых, в некоторых неблизких отношениях, таких как отношения «ты — мне, я — тебе» (также называемые обменными или реципрокными), эмоциональное выражение нежелательно и будет наказано (Clark & Taraban, 1991). Аналогично, эффективность эмоционального выражения в иерархических рабочих отношениях будет зависеть от локальных организационно-культурных правил, которые могут поддерживать или не поддерживать эмоциональные выражения на работе (Wharton, 2009). Эти отношения, вероятно, важны как эволюционно значимые сферы человеческой социальной жизни (Bugental, 2000), но здесь мы уделяем им меньше внимания и больше сосредоточены на коммунальных, близких отношениях (которые, для ясности, могут возникать и в рабочей обстановке).

Во-вторых, иногда в близких отношениях бывает здоровым и эффективным избегать подлинного эмоционального выражения. Например, решение подавить свою эмоциональную реакцию гнева, когда оно подлинно мотивировано заботой о благополучии другого, не предсказывает тех негативных психологических исходов, которые обнаруживаются при подавлении как генерализованной черте (Kao, Su, Crocker, & Chang, 2017). Аналогично, более широкий культурный контекст сильно влияет на социальную приемлемость выражения и его эффекты в близких отношениях. Например, хотя экспрессивное подавление в целом связано с худшими исходами у европеоамериканцев, это не обнаруживается у китайских взрослых (Soto, Perez, Kim, Lee, & Minnick, 2011) и китайских студентов (Wei, Su, Carrera, Lin, & Yi, 2013). Наконец, некоторые люди излишне эмоционально экспрессивны. Для них эмоциональное выражение не всегда функционально и эффективно, и им может быть трудно распознавать подходящие контексты и соответствующим образом регулировать свои выражения. Очевидно, что избыточное или дисрегулированное эмоциональное выражение порождает целый ряд психологических и социальных проблем (например, Aldao, Nolen-Hoeksema, & Schweizer, 2010; Parrott, 2001). Это большая тема, которую мы немного затронем в обсуждении вопросов осознанности.

Безопасность. В IPM отзывчивость характеризовалась как включающая понимание, валидацию и заботу. Эти термины функционально неточны, как обсуждается ниже, и не позволяют выделить то, что мы считаем наиболее фундаментальным функциональным качеством эффективной отзывчивости, — обеспечение безопасности в ответ на уязвимость. Мы определяем обеспечение безопасности как невербальные и вербальные ответы, снижающие восприятие говорящим угрозы и эмоциональное возбуждение при невербальном уязвимом эмоциональном выражении. Эти обеспечивающие безопасность ответы включают синхронизированные эмоциональные выражения и зрительный контакт, указывающие на интерес, заботу и аффилиативное намерение, уместное прикосновение и взаимные уязвимые выражения. Эти ответы функционально сложны; иными словами, функционально они не только обеспечивают безопасность. Например, зрительный контакт сигнализирует о внимании и передаёт эмоциональную информацию, а уместное прикосновение может приносить удовольствие. Однако мы предполагаем, что эти виды поведения также выполняют тонкую функцию безопасности, и прояснение этой функции среди прочей сложности полезно, поскольку безопасность крайне важна как ответ на уязвимость.

Безопасность выражается и невербально, и вербально. Невербально: пока говорящий «жёстко запрограммирован» проявлять эмоциональную выразительность в социальных взаимодействиях, слушающий «жёстко запрограммирован» имитировать и взаимно отвечать с исключительной чувствительностью, достигая того, что нейроучёные назвали нейронной синхронией (Dimberg et al., 2000; Jiang et al., 2012), сопряжением мозг-мозг (Hasson et al., 2012) или зеркалированием (Niedenthal, 2007). Основой этой синхронии является зрительный контакт. В поддержку нашего термина «безопасность» Порджес (Porges, 2001, 2011) подробно описывает, как на нейрофизиологическом уровне система социального вовлечения, опосредующая эти синхронизированные социальные виды поведения, по крайней мере частично отвечает за регуляцию нашей автономной нервной системы — иными словами, наших реакций «бороться или бежать». Порджес (Porges, 2001) утверждал, что «восприятие безопасности — первичное требование» (с. 143) отзывчивости.

На поведенческом уровне эффект этой синхронии состоит в том, что Человек А, выразивший уязвимые эмоции во взаимодействии, чувствует себя присоединённым к партнёру, более близким к партнёру и — что важно — менее тревожным, поскольку угроза наказания за уязвимость снижается (Vicaria & Dickens, 2016). Важный момент: в ответ на уязвимые выражения Человека А синхрония естественным образом возникает у Человека Б; как и невербальное эмоциональное выражение для Человека А, оперантный вопрос для Человека Б состоит в том, чтобы не подавлять эти реакции. Когда синхронизированное реагирование подавляется или иным образом отсутствует, Человек А не улавливает аффилиативное намерение Человека Б и в результате делает свои самораскрытия менее уязвимыми (Bavelas, Coates, & Johnson, 2000).

Безопасность обеспечивается и другими функционально сложными способами. Уместное, отзывчивое прикосновение — например, объятие или похлопывание по спине — может быть ключевым компонентом обеспечения безопасности, особенно в ответ на более интенсивные невербальные выражения эмоций (Christophe & Rimé, 1997; Schachner, Shaver, & Mikulincer, 2005). Близкие партнёры, вероятно, ищут отзывчивого прикосновения в дистрессе (Robinson, Hoplock, & Cameron, 2015), что повышает восприятие поддержки (Robinson et al., 2015), позитивный аффект и близость у обоих партнёров, а также психологическое благополучие (Debrot, Schoebi, Perrez, & Horn, 2013, 2014). Отзывчивое прикосновение в этих контекстах может конкретно интерпретироваться как обеспечение безопасности, поскольку прикосновение, как и эмоциональная синхрония, приводит к ослаблению нейронных реакций на угрозу (Coan, Schaefer, & Davidson, 2006).

Вербальные выражения (например, вариации на тему «ты в безопасности со мной») также могут служить передаче безопасности (в той степени, в которой они согласуются и синхронизированы с невербальными индикаторами). Аналогично, простые вербальные выражения аффилиативного намерения и привязанности (например, «я забочусь о тебе», «я люблю тебя») функционально сложны; одна из важных функций — то, что они могут обеспечивать безопасность подходящим другим, особенно в условиях стресса или угрозы. Такие выражения имеют прямые физиологические эффекты, снижая уровень кортизола (Floyd et al., 2007) и улучшая восстановление кортизола после стрессового события (Floyd & Riforgiate, 2008).

В соответствии с другими моделями, такими как теория регуляции риска в близких отношениях (Murray, Holmes, & Collins, 2006), взаимное присоединение к говорящему в уязвимом самораскрытии также может служить передаче безопасности, сигнализируя говорящему, что он не останется один в принятии рисков на пути к близости и приверженности отношениям (например, «я тоже тебя люблю»; Baxter & Braithewaite, 2008; Harrison & Shortall, 2011; Owen, 1987; Weigel, 2008). Действительно, в исходной процедуре «быстрые друзья» участники взаимно самораскрывались без требования какой-либо иной отзывчивости (Aron et al., 1997). Такие взаимные раскрытия от Человека Б, когда они осуществляются чувствительно и в отзывчивой манере, также функционируют как валидация в ответ на самораскрытие Человека А, поэтому это будет подробнее обсуждаться в разделе о валидации ниже.

Второе и третье под-отношения нашей модели сосредоточены на вербальном поведении и соответствуют раннему различению Скиннера (Skinner, 1957) между тактами (tacting) и мандами (manding). Эти термины могут быть непривычны некоторым читателям, но показали клиническую полезность применительно к обучению эффективной коммуникации (например, для людей с диагнозами расстройства аутистического спектра; Sundberg & Michael, 2001) и сохраняют своё место в современных контекстуально-бихевиоральных взглядах на нормативный язык взрослых (Barnes-Holmes, Barnes-Holmes, & Cullinan, 2000). Согласно Скиннеру (1957), такты — это вербализации, которые в первую очередь функционируют как обозначение или называние вещей и подкрепляются ответами, функционирующими как согласие или валидация, тогда как манды — это вербализации конкретных просьб или потребностей, подкрепляемые ответами, идиосинкратичными и специфичными по отношению к содержанию просьбы. Например, такт — это «это стакан воды», на который отвечают «да, это стакан воды», а манд — это «можно мне стакан воды?», на который отвечают тем, что дают говорящему стакан воды. В нашей модели второе под-отношение — вербальное самораскрытие и валидация — соответствует тактам, в частности поведению описания и называния вещей, относящихся к себе и своему самоопыту, и получения в ответ валидации и понимания.

Вербальное самораскрытие. Чтобы близкие отношения развивались, людям необходимо говорить о себе. Однако не все самораскрытия функционально равноценны в отношении развития близости. Согласно Скиннеру (1957), важное следствие тактов состоит в том, что описание, предоставленное говорящим, ставит слушающего в лучший контакт с релевантными особенностями среды. Иными словами, то, что раскрывается, влияет на то, что слушающий может валидировать; эта валидация в свою очередь влияет на то, как говорящий себя чувствует в ответ на валидацию (то есть на воспринимаемую отзывчивость). Так, если говорящий просто говорит «я не знаю, что я чувствую», слушающий, скорее всего, сможет валидировать лишь это (если у него нет необычной эмпатической точности), и говорящий, вероятно, не почувствует особой поддержки. Если говорящий говорит «мне грустно», у слушающего больше материала для работы.

Хотя большинство раскрытий на протяжении отношений не особенно приватны или уязвимы (например, светская беседа), эмпирическая литература подчёркивает ключевые качества раскрытия, важные для развития близости. Разные исследовательские группы сходятся к общей теме, используя разные термины для описания природы раскрытия, включая эмоциональное (Laurenceau et al., 1998; Shimanoff, 1988), направленное на близость (Lopez & Rice, 2006), личностно значимое (Alea & Bluck, 2003, 2007), глубокое (Collins & Miller, 1994), или отражающее подлинное, ключевое или истинное «я» (Brunell et al., 2010; Brunell, Pilkington, & Webster, 2007; Kernis & Goldman, 2006). IPM объединяет эти функционально нечёткие конструкты словом «уязвимое» (Reis & Patrick, 1996; Reis & Shaver, 1988), и это слово помогает нам понять этот процесс функционально.

Мы определяем уязвимые самораскрытия как раскрытия своих приватных переживаний (например, мыслей, чувств, воспоминаний) или ключевых особенностей своего концептуализированного «я» (например, ценностей, идентичности), которые человек обычно не стал бы раскрывать публично из-за воспринимаемой или реальной истории наказания, связанной с такими раскрытиями. Описанное здесь поведение говорящего строится на невербальном уязвимом эмоциональном выражении, описанном ранее, и согласуется с ним (включая все контекстуальные нюансы, влияющие на эффективность). Вербальное самораскрытие говорящего, вероятно, вызывает уязвимые эмоции — или, возможно, описывает уязвимые эмоции, которые уже были вызваны, — и эти эмоции не подавляются, а получают выражение. Иначе говоря, учитывая проблему, что эмоциональные состояния Человека А, хотя и выражаются невербально, как обсуждалось выше, всё же тонки и не всегда точно дискриминируются Человеком Б (Hayes & Fryling, 2009; Moore, 1980), Человеку А полезно описывать их словами. Человек Б, который делит общую историю и контекст, придающий таким словам о чувствах функциональный смысл, находится в лучшем положении, чтобы ответить валидацией.

Контекстуально-бихевиоральный взгляд порождает ещё один прогноз: слушающим может быть полезно знать не только то, что чувствует говорящий, но и релевантный контекст (исторический и текущий), который привёл к этим чувствам. Иными словами, мы хотим, чтобы говорящий сказал «мне грустно…» и добавил «…потому что вчера я потерял работу». При этом можно довести функционально-контекстуальный взгляд до крайности и предположить, что для слушающего важно описание контекста говорящего, а не его чувств — например, «вчера я потерял работу» без эмоционального раскрытия. Это не подтверждается. Говорящий, который раскрывает факты и информацию без эмоционального содержания, не чувствует себя более близким к слушающему или более поддержанным им (Laurenceau et al., 1998; Shimanoff, 1988). Эмоциональное содержание помогает слушающему отвечать хорошо, повышая его эмпатическую точность (Lewis, Hodges, Laurent, Srivastava, & Biancarosa, 2012), что в свою очередь предсказывает общее благополучие в отношениях (Winczewski, Bowen, & Collins, 2016). Иными словами, хотя некоторые контекстуальные бихевиористы могут сожалеть об отсутствии причинной ясности у разговора о чувствах, очевидно, что разговор о чувствах необходим для порождения эмпатии у слушающих и важен для развития близости с течением времени. В нашей модели эмоции имеют значение (Kanter et al., 2014).

Вербальные самораскрытия негативных и позитивных событий/эмоций важны для нашей модели. Негативные раскрытия включают простые раскрытия негативного настроения или событий дня, рассказ кому-то о своих уязвимых, самокритичных мыслях или образе себя, или автобиографические раскрытия прошлых негативных событий, семейной истории и опыта. Очевидно, что такие самораскрытия имеют решающее значение для углубления отношений (Graham, Huang, Clark, & Helgeson, 2008; Nils & Rimé, 2012; Zech & Rimé, 2005). Такие раскрытия действительно уязвимы в том смысле, что существует реальный риск того, что раскрытие не будет принято и приведёт к тому или иному межличностному наказанию (Cordova & Scott, 2001).

Например, что и каким образом раскрывает человек, предсказывает, приведёт ли раскрытие к отдалению в отношениях, а не к близости. Как показано в обзоре Бэддели и Сингер (Baddeley & Singer, 2009), раскрытия, демонстрирующие поглощённость собственным страданием или зацикленность на неудавшихся целях без каких-либо признаков стремления к новым целям, реже приводят к принятию и чаще — к социальной неловкости у слушающих. Особенно уязвимые истории, демонстрирующие эти черты, несомненно требуют близкого, доверенного конфидента (Alea & Bluck, 2003), и даже тогда неизбирательное и повторяющееся выражение негативного настроения в такой манере, скорее всего, со временем приведёт к снижению близости и привлекательности и увеличению межличностных проблем (например, Coyne, 1976; Marcus & Nardone, 1992; Segrin & Abramson, 1994). Курси и Риме (Curci & Rimé, 2012) выявили подгруппу людей, которые попадают в подкрепляющий цикл, аналогичный мысленной «жвачке» (mental rumination), в котором раскрытие негативных событий переживается как повторяющаяся «вентиляция» и потенциально токсично для отношений с течением времени, но такое поведение сохраняется из-за краткосрочной выгоды в снижении дистресса. Люди, предрасположенные к сильному переживанию негативных эмоций (то есть с высокой негативной аффективностью; Watson & Clark, 1984), вероятно, демонстрируют этот паттерн (Kennedy-Moore & Watson, 2001), и слушающие, скорее всего, обесценивают их раскрытия и отвечают плохо или вообще не отвечают, когда это происходит (Forest, Kille, Wood, & Holmes, 2014).

Клиницисты часто сосредоточены на негативных событиях и негативном аффекте, но раскрытия позитивных событий или переживаний — например, рассказ о том, что человек хорошо написал тест, получил позитивный отзыв на работе, или рассказ о том, что провёл приятный вечер с друзьями, — на удивление важны для развития близости. Важность раскрытия позитивных событий отмечена в литературе. Аргайл и Хендерсон (Argyle & Henderson, 1984) обнаружили, что социальное обсуждение позитивных событий крайне важно в дружеских отношениях, и схожие процессы наблюдаются и у романтических партнёров (Logan & Cobb, 2013). Лэнгстон (Langston, 1994) описал процесс совместного переживания позитивных событий с другими как «капитализацию» (capitalization). В частности, хотя позитивное событие само по себе влияет на настроение, человек может «капитализировать» на этом событии, получая дополнительные выгоды от того, что делится им с другими, — такие как повышение повседневной удовлетворённости отношениями, близости и благополучия в отношениях (Gable et al., 2006; Gable, Reis, Impett, & Asher, 2004).

С контекстуально-бихевиоральной точки зрения, хотя содержание негативных и позитивных раскрытий различается, они функционально схожи. Хотя это может быть неинтуитивно, раскрытие позитивных событий — уязвимый процесс для многих людей, и то, как отвечает слушающий, важно для процесса близости. Слушающий может ответить на раскрытие соперничеством или завистью (Scinta & Gable, 2005), пассивно (например, не отвечая или казаясь незаинтересованным) или деструктивно (например, находя в событии проблему) — всё это предсказывает скорее ухудшение, чем улучшение исходов в отношениях (Gable et al., 2004). Говорящие, особенно с низкой самооценкой или ненадёжной привязанностью, или находящиеся в отношениях с тем, у кого низкая самооценка или ненадёжная привязанность, могут беспокоиться, что слушающий ответит плохо на раскрытие, и могут воспринимать фактический ответ как менее отзывчивый (Shallcross, Howland, Bernis, Simpson, & Frazier, 2011), даже в отсутствие объективно плохого ответа (MacGregor, Fitzsimons, & Holmes, 2013). Это может приводить к тому, что говорящий вообще не раскрывает событие, минимизирует его значимость или делится им без созвучного эмоционального выражения, что усложняет слушающему задачу хорошо ответить.

Как и с любым эмоциональным выражением, в описанных выше ситуациях, когда раскрытие позитивных событий не усиливает близость, дело по сути в понимании того, как нюансы контекста влияют на то, насколько эффективными будут раскрытия позитивных событий и переживаний. Как показано в обзоре Гринуэй и Калокериноса (Greenaway & Kalokerinos, 2017), важны и ситуация, в которой раскрываются позитивные события и переживания, и то, кому раскрываются, и то, как раскрываются. Например, раскрытия в ситуациях достижения, которые воспринимаются другими как выражения высокомерной, а не подлинной гордости, скорее отдаляют, чем усиливают близость (Kalokerinos, Greenaway, Pedder, & Margetts, 2014). В целом это говорит о важности осознанности контекста при раскрытии — вопрос, который обсуждается ниже.

Валидация. Хотя в IPM использовался термин «отзывчивость», определяемый как передача понимания, валидации и заботы, мы упрощаем это конкретное под-отношение нашей модели термином «валидация». Забота, определяемая как чувство привязанности к партнёру и беспокойство о его благополучии, — широкий термин. Заботу иногда обсуждают как выражение теплоты (Canevello & Crocker, 2010) и как выражения любви или единения (Maisel et al., 2008). В соответствии с PPR, интуитивно очевидным, почти определяющим для близости кажется то, что партнёры воспринимают, что они заботятся друг о друге именно так. Однако с точки зрения навыков слушающего определения заботы лишены бихевиоральной точности и дают мало ориентиров тем, кто хотел бы помочь слушающему улучшить заботу как отзывчивый репертуар в текущем взаимодействии «здесь и сейчас», кроме как поощрением выражать заботу. Некоторые исследования, по сути, рассматривают заботу как переменную, мотивирующую осуществление отзывчивости, по аналогии с состраданием-любовью (compassionate love), а не как элемент осуществлённой отзывчивости (Collins et al., 2014; Winczewski et al., 2016).

Аналогично, различия между пониманием и валидацией поведенчески неясны и иногда смешиваются при обсуждении осуществлённой отзывчивости (например, Finkenauer & Righetti, 2011). В исходной IPM понимание описывается как перцептивный процесс слушающего — а именно, точное восприятие чувств и потребностей говорящего — и рассматривается как необходимый предшественник валидации, которая является осуществлённым ответом слушающего, представляющим интерес (Reis & Shaver, 1988, с. 380–381). Таким образом, как навыки слушающего, которые нужно формировать, понимание и валидация — это разные психологические процессы, требующие разных подходов. Понимание — перцептивный процесс (приватное поведение), в значительной, но не полной степени соответствующий исследованиям эмпатической точности, которые мы обсуждаем ниже как часть навыков осознанности слушающего.

Таким образом, валидация описывает функциональный ответ на уязвимые самораскрытия в нашей модели. Точно так же, как уязвимое самораскрытие строится на невербальном эмоциональном выражении и включает его в себя, предоставление слушающим валидации, которое преимущественно является вербальным ответом, строится на обеспечении безопасности и включает его в себя. Валидация определяется как ответ говорящему, передающий, что его самораскрытия имеют смысл и обоснованны, подтверждающий лежащие в основе эмоциональные переживания и аспекты себя и идентичности, когда это уместно. Наше определение валидации согласуется с тем, как валидация определяется в рамках конструкта отзывчивости (Reis & Patrick, 1996; Reis & Shaver, 1988), конструкта эмоциональной поддержки (например, Helgeson, 1993) и клинических моделей валидации (Linehan, 1993). Использовались и другие термины, которые на широком уровне кажутся функционально эквивалентными валидации, включая «признание ценности» (appreciating; Reis et al., 2000), «оценивание» (valuing; Canevello & Crocker, 2010), «уважение» (respecting; Reis & Patrick, 1996, с. 550) и «принятие» (accepting; Laurenceau et al., 1998; Maisel & Gable, 2009; Manne et al., 2004).

В соответствии с литературой о социальной поддержке, центральным для валидации является то, что она переживается как предоставление эмоциональной поддержки (то есть эмпатии и понимания), что часто отличают от инструментальной (иногда называемой практической или информационной) поддержки (то есть предложения помощи и советов; Cutrona, Shaffer, Wesner, & Gardner, 2007; Feeney & Collins, 2015; Helgeson, 1993; House et al., 1988; Morelli, Lee, Arnn, & Zaki, 2015; Shrout, Herman, & Bolger, 2006; Suhr, Cutrona, Krebs, & Jensen, 2004). Это различие между эмоциональной и инструментальной поддержкой центрально для различения в нашей модели между текущим валидирующим ответом на уязвимое самораскрытие и последующим ответом давания на просьбу.

Слушающие склонны допускать ошибку, предлагая инструментальную поддержку и советы, когда говорящий ищет эмоциональную поддержку. Койн, Уортман и Лехман (Coyne, Wortman, & Lehman, 1988) показали, что многие благонамеренные попытки поддержки, сосредоточенные на решении проблемы и советах, а не на эмоциональной поддержке, не удовлетворяют потребности людей в стрессе и могут усугублять ситуацию. Говорящий может быть не готов анализировать ситуацию когнитивно, а у слушающего может не быть достаточной информации, чтобы предложить что-либо кроме чрезмерно простых переоценок ситуации, которые не воспринимаются говорящим как полезные, особенно в ситуациях первого раскрытия (Rimé, 2009). Тем не менее некоторые исследования обнаружили, что за просьбами об эмоциональной поддержке чаще следуют незапрошенные советы, чем любой другой ответ (Cutrona et al., 2007).

Это говорит о том, что помощь слушающим в различении того, когда говорящий самораскрывается, а когда просит, — важная точка для интервенции. Ответы слушающего, различающие конкретные эмоциональные и инструментальные потребности говорящего, более эффективны для усиления близости в отношениях. Например, соответствующая поддержка (matching support), определяемая как ответ на раскрытие эмоций эмоциональной, а не инструментальной поддержкой, предсказывает более высокую удовлетворённость отношениями и готовность раскрываться у того, кто раскрывается, тогда как несоответствующая поддержка предсказывает более низкую удовлетворённость и готовность (Cutrona et al., 2007; Horowitz et al., 2001). Например, если Человек А расстроен из-за длящейся жизненной проблемы и просит инструментальной поддержки (то есть помощи в решении проблемы), но Человек Б просто отвечает взаимным раскрытием о похожей проблеме, с которой Человек Б сталкивался в прошлом, Человек А может воспринять это как неотзывчивость. Напротив, если Человеку А в первую очередь нужна эмоциональная поддержка, взаимное раскрытие (в зависимости от того, как оно подано — об этом ниже) с большей вероятностью будет воспринято как отзывчивость.

Важность соответствия ответа эмоциональным потребностям говорящего в поддержке возрастает по мере роста уязвимости его раскрытия. Например, в контексте раскрытий горя или других серьёзных потерь точная эмпатия и валидация крайне важны, а незапрошенный совет может повредить отношениям (Dyregrov, 2003; Lehman, Ellard, & Wortman, 1986). Неподдерживающие ответы слушающего говорящим, переживающим и раскрывающим значимые негативные жизненные события, не нейтральны, а могут быть психологически вредны (Ingram, Betz, Mindes, Schmitt, & Smith, 2001).

Взаимность, кратко рассмотренная выше как способ передачи безопасности через присоединение к говорящему в его уязвимости, функционально релевантна и для эмоциональной поддержки. Например, в развивающихся отношениях, особенно на раннем этапе, естественно, что основным ответом слушающего на самораскрытие говорящего становится немедленное взаимное, связанное раскрытие (Morton, 1978; Sprecher & Treger, 2015). Однако иногда взаимные раскрытия оказываются несимметричными и не обеспечивают валидацию. Степень, в которой взаимное раскрытие воспринимается как валидирующее, зависит от того, насколько оно созвучно эмоциональному состоянию говорящего, мотивировано эмпатическим участием (Winczewski et al., 2016), не чрезмерно негативно (Forest et al., 2014), и не воспринимается говорящим как подрывающее или обесценивающее его раскрытие или «отбирающее» у него повествование (Alea & Bluck, 2003).

Например, когда два человека узнают друг друга, Человек А может рассказать историю шизофрении у брата, включая множественные госпитализации и крайнее семейное потрясение и отчаяние. Это, казалось бы, подходящий момент для взаимного раскрытия от Человека Б — если у Человека Б тоже есть история крайнего семейного потрясения и отчаяния, связанная с членом семьи, или, возможно, близкий родственник со стигматизирующим состоянием. Такое взаимное раскрытие, если оно выполнено хорошо, может одновременно обеспечивать безопасность и эмоциональную поддержку. С другой стороны, Человек Б может зацепиться за диагноз «шизофрения» и ответить рассказом о дальнем кузене, у которого тоже была диагностирована шизофрения, но с которым у Человека Б не было личных отношений и в связи с которым семья Человека Б не переживала ни потрясения, ни отчаяния. Это, скорее всего, отдалит, а не усилит близость.

Исследования теории самоверификации (self-verification theory; Swann, 1990) также дают понимание того, как быть валидирующим в роли слушающего. Согласно этой теории, уязвимое самораскрытие говорящего — важная возможность для слушающего дать обратную связь, подтверждающую представления говорящего о себе и его идентичность, что, как показали многочисленные исследования, способствует благополучию в отношениях (обзор в North & Swann, 2009). Теория самоверификации делает важный прогноз: валидация себя важнее позитивности; когда люди получают от партнёров по отношениям ответы, которые чрезмерно позитивны и не согласуются с тем, как они видят себя, они начинают искать дистанцию в отношениях, и близость страдает. Например, говорящий может сказать другу: «Я ужасно себя чувствую… я допустил большую ошибку на работе». Друг может почувствовать порыв предложить коррекцию, например: «Не переживай, я уверен, что всё не так плохо». Эта попытка приободрить говорящего может дать обратный эффект для говорящего, чьё концептуализированное «я» согласуется с этим повествованием. Парадоксально, но лучшим ответом слушающего для такого говорящего может быть: «Я бы тоже ужасно себя чувствовал, если бы это случилось со мной», — с последующим взаимным раскрытием, в котором слушающий присоединяется к говорящему через рассказ о своих больших ошибках.

Однако наша модель не требует, чтобы коррекции никогда не предлагались, и бывает так, что повторяющаяся валидация негативных, относящихся к себе мыслей и чувств партнёра может усугублять или поддерживать эти убеждения (Pettit & Joiner, 2001), что, если паттерн становится жёстким и хроническим, может привести к тому, что слушающий начнёт искать дистанцию (Segrin & Abramson, 1994). Умелые отвечающие, хорошо знающие историю и контекст говорящего, например терапевты, могут предлагать коррекции, которые воспринимаются как валидирующие и самоверифицирующие. Например, в ответ на говорящего из примера выше слушающий может предложить: «Я бы тоже ужасно себя чувствовал. Я помню, как в прошлый раз, когда ты рассказывал мне о большой ошибке, твой начальник на удивление отнёсся с пониманием. Ты сейчас вспоминаешь её реакцию?»

Наконец, учитывая функциональное сходство между раскрытиями негативных и позитивных событий, отметим, что хороший ответ на позитивные события точно так же предполагает функциональную валидацию. На удивление важно распознавать уязвимость в раскрытиях позитивных событий и хорошо на них отвечать. Так, Gable et al. (2004) обнаружили, что лучшие ответы на позитивные события — это те, что активно, ясно валидируют событие и выражают энтузиазм по его поводу. Более того, Gable et al. (2006) экспериментально показали, что отзывчивость слушающего на позитивные события — более сильный предиктор исходов отношений, чем отзывчивость на негативные события.

В нашей модели широкая и многогранная область выражения и согласования потребностей, желаний, стремлений и других повседневных желаний в отношениях, а также получения отзывчивой поддержки, обозначается как просьба. Просьба — широкая, функционально определённая категория с множеством форм, включая согласование повседневных вопросов (например, где поужинать), более крупные направления в отношениях (например, иметь детей) и преследование автономных, не связанных с отношениями целей (например, занятия спортом или профессиональные требования). Просьба включает то, что обычно называют ассертивностью, и отказ («нет») на просьбы партнёра. Давание — это ответ на просьбу, определяемый как ответ на конкретные потребности, желания и стремления говорящего таким образом, чтобы это воспринималось как искреннее и поддерживающее автономию и компетентность говорящего, когда это уместно. Давание может включать предложение извинений и прощения за проступки другого. Отношение «просьба–давание» отличается от отношения «самораскрытие–валидация» так же, как инструментальная поддержка отличается от эмоциональной, а в бихевиоральных терминах — так же, как манды отличаются от тактов. Просьба, в контекстуально-бихевиоральных терминах, — это манд.

Просьба. Просьба строится на предыдущих видах поведения говорящего — невербальном уязвимом эмоциональном выражении и самораскрытии. Хотя можно просить о чём-то без эмоционального выражения и самораскрытия, если цель — сохранить близость в отношениях в процессе, а не просто добиться своего независимо от цены для отношений, то просьба может оказаться трудным процессом, включающим в себя уязвимое самораскрытие. Это связано с несколькими причинами. Во-первых, самораскрытие слушающему уязвимой потребности, мотивирующей конкретную просьбу, считается фундаментальным, предварительным элементом эффективных репертуаров «просьбы» (например, Linehan, 2014), а Morelli et al. (2015) обнаружили, что предоставление инструментальной поддержки было полезно для благополучия в отношениях только тогда, когда оно сопровождалось эмоциональной валидацией. Кроме того, говорящий может бояться, что выражение или просьба приведут к конфликту и отвержению, и может справляться с этими страхами, не делая просьбу вовсе или делая её косвенно, таким образом, что её трудно воспринять и поддержать (Murray et al., 2006). Такие страхи отвержения при обозначении своих потребностей особенно выражены и могут приводить к избеганию у людей с более низкой самооценкой (Marigold, Cavallo, Holmes, & Wood, 2014; Murray et al., 2006) или ненадёжными стилями привязанности (Beck & Clark, 2009). Наконец, прося о том, что нужно, говорящие могут дополнительно беспокоиться о том, что окажутся в долгу перед слушающим, или воспринимать потенциальную оказанную помощь как угрозу собственной самостоятельности или автономии (Nadler, 2015).

Просьба включает запросы, связанные как с нереляционными, так и с реляционными потребностями, которые максимизируют благополучие при совместном удовлетворении (Ryan & Deci, 2000). Нереляционные потребности, которые согласуются в отношениях, варьируются от крупных вопросов (например, смена работы, которая повлияет на образ жизни партнёра) до относительно мелких (например, потребность в регулярном графике тренировок). Выражение, согласование и просьба о помощи с этими нереляционными потребностями предсказывает близость и благополучие в отношениях (например, Deci, La Guardia, Moller, Scheiner, & Ryan, 2006; Fitzsimons & Shah, 2008; Koestner, Powers, Carbonneau, Milyavskaya, & Chua, 2012; Molden, Lucas, Finkel, Kumashiro, & Rusbult, 2009), может «прививать» партнёрам защиту от негативных эффектов разногласий в отношениях (Knee, Lonsbary, Canevello, & Patrick, 2005; Patrick, Knee, Canevello, & Lonsbary, 2007) и повышает вероятность того, что партнёры будут проявлять взаимную отзывчивость в будущем (Deci et al., 2006).

Реляционные потребности и просьбы всех видов также должны согласовываться в отношениях — от тривиальных (куда пойти на ужин) до глубоких (заводить ли ребёнка). Такая просьба получила значительное внимание в рамках тренинга ассертивности, который обычно определяется как умение делать конкретные просьбы к другим, навыки отказа и установления границ неагрессивным, ясным и эффективным образом (например, Duckworth, 2009). Было показано, что улучшение навыков ассертивности у одного партнёра повышает благополучие в отношениях и близость для обоих членов пары (Gordon & Waldo, 1984), а ассертивность в различных формах является общим элементом доказательных интервенций парной терапии (Christensen & Heavey, 1999).

Давание. Мы обозначаем функциональный ответ на просьбу как давание, которое предполагает предоставление эмпатически точного и индивидуально подобранного ответа. Существенная часть литературы, релевантной даванию, посвящена инструментальной поддержке, и эта литература говорит о том, что всё не так просто. В частности, поддержка, предоставленная явным, заметным образом, может подрывать самоэффективность говорящего, усиливать его сомнения в собственной компетентности в проблемной области и усиливать его восприятие того, что его дистресс и некомпетентность публично заметны, — всё это может иметь дальнейшие последствия для эмоционального дистресса говорящего (Bolger & Amarel, 2007; Bolger, Zuckerman, & Kessler, 2000; Gleason, Iada, Bolger, & Shrout, 2003; Gleason, Iada, Shrout, & Bolger, 2008; McClure et al., 2014). Это подчёркивает уязвимость, заложенную в просьбе, поскольку ответ может быть вредоносным разными способами.

Иногда можно дать слишком много или дать неосмотрительно. Каппес и Шраут (Kappes & Shrout, 2011) обнаружили, что избыточный незапрошенный совет (вместо ожидания, когда говорящий сам попросит помощи) приводит к снижению эффективности выполнения задачи и качества отношений. Аналогично, Koestner et al. (2012) обнаружили, что поддержка от слушающего, отдающая приоритет автономии говорящего, предсказывает как продвижение говорящего к цели, так и заявленное качество отношений, тогда как чрезмерно директивная поддержка предсказывает продвижение к цели, но не качество отношений. Важно, что предоставление эффективной поддержки автономии предсказывает качество отношений и близость как для дающего, так и для просящего (эффект может быть сильнее для дающего; Deci et al., 2006). Аналогично, избыточная отзывчивость, когда говорящий демонстрирует более мягкий уровень дистресса, также может восприниматься как неотзывчивость (Girme, Overall, & Simpson, 2013).

Таким образом, наиболее эффективные ответы давания тонки и настроены на потребности говорящего в автономии, эффективности и компетентности (Bolger & Amarel, 2007; Bolger et al., 2000). Когда ответы воспринимаются как отзывчивые, проблемы, связанные с заметной поддержкой, устраняются (Cavallo, Zee, & Higgins, 2016; Maisel & Gable, 2009). Иными словами, проблема с заметной поддержкой не в том, что она заметна, а в том, что она не подобрана индивидуально и не валидирует эмоциональные и мотивационные состояния говорящего. Таким образом, давание строится на валидации. Болджер и коллеги также отмечают, что явное и заметное предоставление поддержки может создавать чувство долга или неравенства в отношениях, и это можно смягчить, если предоставляющий поддержку также взаимно занимает роль уязвимого получателя поддержки в другие моменты.

Давание легко в теории, но трудно на практике. Иногда, например, то, о чём просит говорящий — или что, по крайней мере, нужно, даже если не запрошено прямо, — это чтобы слушающий извинился и взял на себя ответственность за проступок; или, наоборот, иногда это нарушитель просит другого о прощении, и оба этих действия, когда совершаются искренне, важны для благополучия отношений и личного благополучия, но оба трудно сделать хорошо (Bono, McCullough, & Root, 2008; Hodgins & Liebeskind, 2003).

В других случаях просьбы говорящего маскированы, что усложняет хороший ответ на них. Например, то, что выглядит как самораскрытие (то есть такт; «я устал»), функционально может быть имплицитной просьбой партнёра, у которого нет сильных явных навыков просьбы (например, человек на самом деле имеет в виду «можем мы пойти домой?»). В литературе по анализу поведения это известно как «маскированные манды» (например, Najdowski, Bergstrom, Tarbox, & Clair, 2017). Хотя говорящему было бы полезно быть более прямым, в моменте слушающему помогли бы сильные навыки осознанности (в частности, эмпатическая точность), чтобы ответить хорошо. Аналогично, слушающие с сильными навыками осознанности и эмпатической точности могут заметить, что нужно говорящему, ещё до того, как это заметит сам говорящий. Это может происходить в повседневных взаимодействиях (помочь партнёру донести продукты из машины, хотя партнёр не просил) или в более значимых контекстах (купить партнёру удивительно чуткий подарок на день рождения, который может функционировать одновременно и как давание, и как выражение принятия и близости — об этом далее). В таких случаях мы можем смотреть на отношение «просьба–давание» с более молярной точки зрения, не требуя взаимно-однозначного соответствия между конкретными видами поведения. Графики подкрепления важнее в долгосрочной перспективе, чем единичные случаи.

В связи с этим, в долгосрочных отношениях бывает множество моментов, когда просьба говорящего вступает в конфликт с потребностями слушающего (Rusbult & Van Lange, 1996; Simpson, 2007). Такие конфликты — одни из самых трудных моментов в отношениях и могут стать стимулом для парной терапии. В таких ситуациях поддержка может не быть предоставлена вовсе, или предоставляется неохотно, или в оскорбительной манере, что может быть вредно для обеих сторон (Coyne et al., 1988). Напротив, искреннее предоставление того, что нужно говорящему, в ситуации, когда дающий мог бы действовать в собственных интересах, особенно важно для передачи приверженности отношениям и укрепляет доверие говорящего к дающему и чувство близости к нему (Weiselquist, Rusbult, Foster, & Agnew, 1999).

Хотя наша модель сосредоточена на дискретном взаимодействии по шагам, важно и то, как это разворачивается на более длительных временных промежутках. В частности, взаимность в давании с течением времени важна для здоровья отношений. Например, Человек Б может находиться в роли дающего или предоставляющего поддержку в одном взаимодействии или в нескольких взаимодействиях подряд, в зависимости от текущих потребностей Человека А, а Человек А может занимать роль дающего в более поздних взаимодействиях. Этот вопрос формулировался в терминах взаимности (mutuality; Deci et al., 2006; Murray et al., 2006) или поддерживающего равенства (supportive equity; Gleason et al., 2003). Взаимность с течением времени не равнозначна подсчёту и учёту «счетов»; на самом деле, это может подрывать отзывчивость, поскольку поддержка может восприниматься как урегулирование счетов или накопление обязательств, а не как забота (Clark, Mills, & Powell, 1986; Clark & Monin, 2006). Скорее, взаимность означает обмен просьбами и даванием, который естественным образом уравновешивается на протяжении отношений. Даже во времена сильной нужды одного партнёра — например, когда Человек А страдает хроническим заболеванием, — для здоровья отношений важно, чтобы оба партнёра испытывали отзывчивость друг от друга и чтобы предоставление поддержки не было однонаправленным надолго (Fekete, Stephens, Mickelson, & Druley, 2007).

Наша модель подчёркивает, что виды поведения Человека А и Человека Б в близком взаимодействии подкрепляют друг друга. Хотя исходная IPM предполагает основное подкрепляющее отношение между исходным уязвимым выражением Человека А и ответом Человека Б, важно также учитывать, как ответ Человека Б впоследствии подкрепляется Человеком А. Близкие взаимодействия сложны, и в зависимости от контекста возможны разные подкрепляющие ответы. Например, если Человек Б дал Человеку А то, о чём Человек А просил, для Человека Б может быть естественно подкрепляющим просто наблюдать, как этот ответ помог Человеку А. Человек А может ответить простым и адекватным «спасибо» или более глубокими выражениями, передающими, что он чувствует себя в безопасности, валидированным, понятым и о нём заботятся со стороны Человека Б.

Есть данные, что эти ответы действительно подкрепляют. В любой форме выражения признательности и благодарности в такие моменты предсказывают чувство близости у обоих партнёров и удовлетворённость отношениями на следующий день (Algoe, Gable, & Maisel, 2010). Грант и Джино (Grant & Gino, 2010) обнаружили, что когда Человек Б предоставляет помощь в ответ на просьбу Человека А (то есть давание), выражения благодарности от Человека А напрямую повышают вероятность того, что Человек Б ответит так же в будущем — эффект, который может быть опосредован тем, насколько Человек Б чувствует себя ценным для Человека А. Выражения признательности и благодарности повышают будущую отзывчивость обоих партнёров и повышают их приверженность и вероятность сохранения близких отношений с течением времени (Gordon, Impett, Kogan, Oveis, & Keltner, 2012).

Переживание близости Человеком Б по отношению к Человеку А напрямую связано со степенью, в которой он полагает, что Человек А воспринял его осуществлённый ответ как отзывчивый (Debrot et al., 2012). Таким образом, особенно после взаимодействия, характеризующегося более высокой степенью уязвимости, важная функция выражений принятия и близости состоит в том, что они передают на Шаге 3 взаимодействия приватный опыт Человека А — воспринимаемую отзывчивость — обратно Человеку Б. Это выражение Человека А на Шаге 3, хотя оно может происходить нечасто, представляет собой особенно уязвимый и важный аспект близких взаимодействий и, вероятно, служит важным подкрепляющим ответом на предоставление отзывчивости Человеком Б.

Фраза «я люблю тебя» может быть контекстуально подходящим ответом в этот момент. Хотя любое вербальное выражение может иметь несколько функций, эти типичные выражения близости функционально особенно сложны, поэтому мы кратко остановимся здесь на их роли в нашей модели. Такие выражения иногда могут функционировать как уязвимые самораскрытия (Шаг 1 модели), представляя собой явное провозглашение своих чувств по отношению к другому и намерений приверженности, давая слушающему явный и решающий момент — отвергнуть говорящего или продвинуть отношения (Baxter & Braithewaite, 2008; Harrison & Shortall, 2011; Owen, 1987; Weigel, 2008). Выражения близости также могут функционировать как «просьба» — как заявка на взаимные раскрытия близости (на Шаге 1) или как способ передачи безопасности и валидации (на Шаге 2). Аналогично, такие выражения также могут функционировать как давание, если они являются ответом на конкретные заявки на взаимность (наподобие скрытого манда). В целом переживание уязвимости, сопровождающее такие выражения, может быть весьма заметным как для говорящего, инициирующего диалог, так и для слушающего, который может быть не готов к раскрытию и неожиданно оказывается в положении, требующем взаимности (Ackerman, Griskevicius, & Li, 2011; Blomquist & Giuliano, 2012).

Как и с другими выражениями, возникающими во взаимодействиях, описанных нашей моделью, для фразы «я люблю тебя» важны нюансы контекста и культуры. Например, в некоторых культурах эту фразу принято использовать только в романтических отношениях, тогда как в других она используется более широко, и в целом женщины используют её намного чаще мужчин (Wilkins & Gareis, 2006). Несмотря на самые лучшие намерения произносящего эту фразу, для некоторых слушающих с историей, в которой близость была наказана, или иначе тревожных и избегающих, эта фраза будет наказывающей.

Мы считаем описанные выше отношения функциональными отношениями, потому что виды поведения слушающего, описанные как ответы на поведение говорящего, подкрепляют (и в последнем случае — с выражениями близости — поведение говорящего подкрепляет поведение слушающего). Однако для полного описания функциональной зависимости также нужно описать антецеденты, создающие подходящий контекст для этих отношений «поведение–ответ». Здесь мы обращаемся к этому вопросу косвенно, через наш последний термин — осознанность. Мы рассматриваем осознанность как широкий класс приватного поведения, ключевая функция которого — усиление контакта с ключевыми антецедентными стимульными условиями и их значимости, что максимизирует успешность межличностного поведения.

Исходная IPM не описывала антецеденты как таковые, но обсуждала мотивационные переменные — в частности, что поведение и восприятие говорящих и слушающих влияются их мотивами, потребностями, целями и страхами. Мы переформулируем эти конструкты как осознанность, чтобы прояснить потенциально изменяемое приватное поведение, необходимое для эффективного публичного поведения в момент взаимодействия. В этом разделе мы не рассматриваем все антецедентные условия (или устанавливающие операции), необходимые для мотивации и вызывания близкого поведения. Вместо этого мы выделяем ключевые находки научной литературы, определяющие, что наиболее важно осознавать говорящему и слушающему, чтобы близкие взаимодействия успешно разворачивались. По сути, наш термин «осознанность» относится к тому, на что человек обращает внимание и как он его обращает, находясь в потенциально близком взаимодействии с другим. Описаны три модуса осознанности: самоосознанность — это внимание (с осознанностью и принятием, определёнными ниже) к своим чувствам, потребностям, ценностям и релевантной истории; осознанность другого — это внимание (с осознанностью и принятием) к чувствам, потребностям, ценностям и релевантной истории другого человека — то, что обычно называют принятием перспективы и эмпатией; а контекстуальная осознанность — это внимание (с осознанностью и принятием) к различным релевантным ситуативным влияниям. Хотя между этими модусами есть значительное перекрытие и все три релевантны как для говорящего, так и для слушающего, относительная важность разных модусов осознанности, вероятно, различается. Для большинства говорящих наиболее важной может быть самоосознанность, тогда как для большинства слушающих — осознанность другого.

Самоосознанность. Самоосознанность фундаментальна для уязвимого самораскрытия, как оно описано нашей моделью. Наша модель подчёркивает важность осознавания своих чувств и потребностей, поскольку такая осознанность повышает вероятность того, что человек будет эффективно сообщать об этих потребностях и чувствах и таким образом, который вызывает подкрепляющие ответы (Cordova, Gee, & Warren, 2005; Saxena & Mehrotra, 2010; Wachs & Cordova, 2007). Проще говоря, если говорящий сообщает, что ему грустно, а на самом деле он зол, слушающему трудно ответить значимым образом, усиливающим близость.

Однако осознанность — процесс одновременно безграничный и чувствительный к контексту. В зависимости от контекста взаимодействия становятся заметны разные аспекты осознанности. Например, терапевты разных направлений, включая контекстуальных бихевиористов, вероятно, согласятся, что важна не только осознанность того, что человек чувствует, но и того, почему он это чувствует, — для саморегуляции и эффективного действия. Для контекстуальных бихевиористов «почему» нужно искать в истории и контексте человека.

Однако самоосознанность того, что человек чувствует, также сопровождается важными оговорками, поскольку усиленная осознанность аверсивных и уязвимых чувств, вероятно, ведёт к избеганию близости, а не к движению к ней. Как обсуждалось на протяжении всей статьи, близкое взаимодействие — по своей природе уязвимый процесс, в котором два человека подвергают себя возможности быть ранены друг другом (Leary & Carrie, 2001) и доверяют друг другу не делать этого (Simpson, 2007). Согласование естественной тенденции избегать уязвимости и риска с желанием близости — фундаментальная задача формирования отношений (Murray et al., 2006). Таким образом, некоторая степень избегания — или, по крайней мере, амбивалентности — в отношении уязвимых эмоций, неотъемлемых от близкого взаимодействия, нормативна, а для некоторых людей избегание в ответ на эту потенциальную уязвимость может быть существенным препятствием. Например, люди с высокой социальной тревожностью (Kashdan, Volkmann, Breen, & Han, 2007), боящиеся близости (Descutner & Thelen, 1991; Doi & Thelen, 1993) или демонстрирующие избегающую привязанность (Mikulincer, Shaver, Bar-On, & Ein-Dor, 2010), — все они с большей вероятностью неохотно идут на самораскрытие и в результате имеют проблемы в отношениях. Выражение уязвимости будет особенно рискованным для таких людей, и они могут регулировать этот риск межличностно проблематичными способами — например, полностью избегая (Murray et al., 2006) или избыточно ища заверений (Joiner & Metalsky, 2001).

Таким образом, задача состоит не просто в осознанности уязвимых чувств, а в осознанности, пронизанной принятием и готовностью переживать уязвимость на службе близости. Иными словами, первичные процессы осознанности (mindfulness) и принятия, описанные в терапии принятия и ответственности (ACT; Hayes, Follette, & Linehan, 2004), фундаментальны для того опыта осознанности, который описывается здесь. Мы придерживаемся бихевиорально ориентированного определения осознанности (mindfulness) как психологического процесса — того, что люди делают, — согласующегося с определением Кабат-Зинна (Kabat-Zinn, 2009, с. 4): «обращение внимания особым образом: намеренно, в настоящем моменте и без оценочных суждений», причём внимание обычно, но не исключительно, сосредоточено на собственных приватных переживаниях (то есть чувствах, мыслях, ощущениях). Аналогично, принятие определяется как «активный контакт с психологическими переживаниями — напрямую, полностью и без ненужной защиты» (Hayes et al., 1996, с. 1163). Принятие находится на положительном полюсе континуума, противоположный конец которого — избегание, предполагающее «нежелание оставаться в контакте с определёнными приватными переживаниями (например, телесными ощущениями, эмоциями, мыслями, воспоминаниями, поведенческими предрасположенностями) и [предпринимать] шаги для изменения формы или частоты этих событий и контекстов, которые их вызывают» (с. 1154).

Несколько направлений исследований подтверждают важность осознанного, принимающего внимания в межличностном процессе. В контексте уязвимых чувств, естественно возникающих в близких взаимодействиях, осознанное, принимающее внимание к собственным эмоциям улучшает регуляцию эмоций и снижает эмоциональную интерференцию, физиологическую реактивность и негативные когнитивные переоценки эмоции и вызывающих её событий (Hölzel et al., 2011) — всё это может способствовать более эффективному функционированию в отношениях (Atkinson, 2013). Осознанность (mindfulness) снижает подавление эмоций и улучшает эмоциональную ясность и выражение в повседневных взаимодействиях (Keng, Smoski, & Robins, 2011; Saxena & Mehrotra, 2010), у близких пар (Wachs & Cordova, 2007) и в социальных взаимодействиях в целом (Jazaieri et al., 2014), особенно в социально угрожающих ситуациях (Heppner et al., 2008). Фредриксон, Кон, Коффи, Пек и Финкель (Fredrickson, Cohn, Coffey, Pek, & Finkel, 2008) обнаружили, что медитация любящей доброты (loving-kindness meditation) в частности повышает ясность относительно позитивных эмоций и даёт несколько преимуществ, включая улучшенное выражение себя и взаимодействие с другими. Интервенции парной терапии часто включают не только усиление эмоционального и уязвимого выражения, но и повышение точности перцептивных суждений о выражениях другого (Benson, McGinn, & Christensen, 2012), а тренинг осознанности у пар, как было показано, улучшает качество отношений (Carson, Carson, Gil, & Baucom, 2004).

Воспринимаемая отзывчивость партнёра. Хотя уязвимое самораскрытие может происходить на Шаге 1 процесса близости, важно, что оно также может происходить на Шаге 3 — когда исходный говорящий отвечает на ответ слушающего на Шаге 2 выражением принятия и близости. Осознанное, принимающее внимание важно для успеха в обоих этих моментах, а ответ на Шаге 3 — ключевой момент для близости, в котором для говорящего вступает в игру PPR. В этот момент, после того как слушающий ответил говорящему близким и отзывчивым образом, перед говорящим стоит задача распознать и принять свои собственные уязвимые чувства, преодолеть порывы отдалиться от слушающего и избежать уязвимости ситуации, распознать негативные перцептивные искажения и дефузироваться от них, а также выразить близость или признательность в качестве подкрепления для слушающего.

Люди, демонстрирующие проблемы с уязвимостью вокруг самораскрытия (например, люди с социальной тревожностью, высоким страхом близости), также демонстрируют проблемы с восприятием осуществлённого ответа как отзывчивого (Beck & Clark, 2009; Collins & Feeney, 2004; Emmons & Colby, 1995; Gosnell & Gable, 2013; Heerey & Kring, 2007; Kashdan, Ferssizidis, Farmer, Adams, & McKnight, 2013; Marigold et al., 2014; Mendlowicz & Stein, 2000). Хотя эти находки обычно интерпретируются как результат неизменных диспозиционных черт (например, стилей привязанности), мы предполагаем более проксимальный, изменяемый механизм: экспериентальное избегание признаков привязанности и близости от других, потому что иначе вести себя угрожающе и аверсивно.

Таким образом, PPR можно истолковать как психологический процесс осознанной, принимающей самоосознанности уязвимости, и те, кто сообщает о более низком уровне PPR, могут переживать ответы своего партнёра как угрожающие или иначе аверсивные, и поэтому им может помочь интервенция, сосредоточенная на осознанной, принимающей самоосознанности. Хотя PPR обычно определяется как перцептивный процесс, неясно, как воздействовать на перцептивные процессы и улучшать их. С другой стороны, существующие контекстуально-бихевиоральные интервенции, направленные на ось «избегание–принятие», ясно сформулированы (например, Hayes et al., 2004), имеют чёткую доказательную базу (Levin, Hildebrandt, Lillis, & Hayes, 2012) и могут быть адаптированы и оценены в контексте близких отношений. Проще говоря, центральный организующий принцип науки об отношениях — воспринимаемая отзывчивость партнёра — может быть сформулирован в контекстуально-бихевиоральных терминах как вопрос «избегание–принятие» и стать целью контекстуально-бихевиоральных интервенций.

Осознанность другого. Осознанной, принимающей самоосознанности и эмоциональной ясности недостаточно для оптимизации близких взаимодействий; важно также осознавать другого в этом взаимодействии. Например, когда говорящий выражает межличностные уязвимости и неуверенность перед другими, он может стать поглощён собственной уязвимостью, что приводит к сомнениям в том, что слушающий ответит искренне, и к неточным оценкам фактического ответа слушающего на раскрытие (Lemay & Clark, 2008). Такое балансирование самоосознанности и осознанности другого для говорящего может быть особенно важным для тех, кто склонен неточно воспринимать других. Например, люди с высокой ненадёжностью привязанности (например, Overall, Fletcher, Simpson, & Fillo, 2015; Simpson, Rholes, & Phillips, 1996), с чувствительностью к отвержению (Downey & Feldman, 1996) или с низкой самооценкой (Murray, Holmes, & Griffin, 2000) недооценивают то, как к ним относятся другие, воспринимают своих партнёров как менее отзывчивых или более отвергающих, чем они есть на самом деле, и переживают свои отношения как менее удовлетворяющие. Аналогично, социально тревожные люди сообщают о худших исходах, когда совершают эмоциональные раскрытия (Kashdan et al., 2007), — эффект, который может быть следствием поглощённости переживаемой тревогой, влияющей на то, как воспринимается ответ слушающего.

Осознанность того, что чувствует и переживает другой, особенно важна для слушающего, который отвечает на раскрытия говорящего. Два связанных конструкта — эмпатия и принятие перспективы — считаются фундаментальными для продвижения просоциального поведения в целом (Batson, Lishner, & Stocks, 2015) и качества отношений в частности (Cramer & Jowett, 2010; Davis & Oathout, 1987; Long & Andrews, 1990; Schröder-Abé & Schütz, 2011) и занимают заметное место в интервенциях для людей с социальными дефицитами, такими как расстройство аутистического спектра (например, Golan & Baron-Cohen, 2006).

Особенно важна точная настроенность слушающего на чувства и потребности говорящего и их понимание, или эмпатическая точность (empathic accuracy; Ickes, 1997), которая предсказывает отзывчивость и близость в отношениях (Winczewski et al., 2016), улучшенное предоставление поддержки (Neff & Karney, 2005; Verhofstadt, Buysse, Ickes, Davis, & Devoldre, 2008) и более низкую вероятность развода (Neff & Karney, 2005). Без эмпатической точности попытки отзывчивости даже у благонамеренных людей могут восприниматься как неискренние, нечуткие или не соответствующие целям и потребностям раскрывающегося (Reis & Gable, 2015). Фундаментальная задача эмпатической точности при слушании говорящего может состоять в различении того, нужна ли говорящему эмоциональная или инструментальная поддержка (Cutrona, 1990; Cutrona et al., 2007). С контекстуально-бихевиоральной точки зрения, хотя эмпатическая точность обычно рассматривается как переменная уровня черты, мы бы предположили, что понимание истории человека — включая то, что разделяешь эту историю или хотя бы был с ней ознакомлен на словах, и пережил похожую историю сам, — также предсказывало бы повышенную эмпатическую точность.

Контекстуальная осознанность. Последовательность взаимодействия, описанная в модели, происходит в контексте, нюансы которого важны. Хотя для изучения нашей модели порой может требоваться применение правил, эффективное близкое поведение находится под исключительно тонким контекстуальным контролем и не управляется правилами. Поэтому, помимо осознанности друг друга, говорящий и слушающий должны осознавать релевантные особенности ситуативного и реляционного контекста, в котором происходит взаимодействие. Например, степень, в которой слушающий ответит на эмоциональную экспрессивность говорящего, зависит от того, какая эмоция выражается, природы отношений, продолжительности взаимодействия и того, насколько затратным будет ответ для слушающего (обзор у Bourgeois & Hess, 2008). Выражения радости, например, скорее всего будут взаимно поддержаны в разных контекстах, но слушающие могут плохо отвечать на выражения печали, если эмоция интенсивна, если отношения не близкие, если нет времени на продолжительное взаимодействие и если ответ будет эмоционально затратным. Аналогично, как обсуждалось выше, очевидно, что эмоциональное самораскрытие усиливает близость отношений, но это верно только для длящихся отношений и может дать обратный эффект с незнакомцами, которые сочтут самораскрытие социально неуместным (Collins & Miller, 1994). Аналогично, уязвимые раскрытия, сделанные людьми более высокого статуса (например, руководителями) в рабочих и организационных контекстах, подрывают ориентированные на задачу отношения и вредят качеству отношений, тогда как раскрытия между равными по статусу коллегами полезны (Gibson, Harari, & Marr, 2018). Поэтому говорящему будет полезно осознавать эти контекстуальные особенности, чтобы максимизировать вероятность того, что на выражение хорошо ответят и оно усилит качество отношений.

Простая линейная последовательность (Шаг 1, Шаг 2, Шаг 3…), изображённая в нашей модели, служит цели создания полезной модели для направления исследований и практики. Однако естественные взаимодействия динамичнее и функционально сложнее того, что изображено на Рис. 2. Как подчёркивалось в нашем обсуждении выражений близости, данный ответ может выполнять несколько функций (иногда одновременно). Таким образом, наша модель не подразумевает взаимно-однозначного соответствия между высказываниями говорящего и слушающего в естественном взаимодействии и конкретными терминами нашей модели. Скорее, наша модель предсказывает и, надеемся, проясняет определённые важные функциональные последовательности, которые могут возникать среди сложности естественных взаимодействий. Мы называем такие последовательности «в высокой степени вероятными» для развития близости. Термины нашей модели можно рассматривать как обозначающие релевантные функциональные качества ответов, а не дискретные топографии (формы) ответов.

Ещё одно соображение состоит в том, что наши под-отношения определяются и представляются как отдельные отношения, тогда как в естественных взаимодействиях они сливаются друг с другом бесшовно. Например, говорящий может нахмуриться и сказать: «я устал и хотел бы пойти домой», одновременно объединяя невербальное эмоциональное выражение, самораскрытие и просьбу. Слушающий в ответ может бросить понимающий взгляд, мягко коснуться плеча и ответить: «у тебя был трудный день, пойдём домой», тем самым одновременно предлагая безопасность, валидацию и давание. Именно это мы имели в виду, когда говорили, что отношения строятся друг на друге. Наша модель различает множественные функциональные отношения в этом обмене, чтобы прояснить их и помочь нам понять функциональную сложность естественных взаимодействий, а не для того, чтобы свести взаимодействие к механическому процессу.

Ещё одно соображение состоит в том, что фактическое содержание или форма ответа не всегда являются надёжным ориентиром для определения его функции, и взаимодействие всегда нужно понимать в контексте и как функцию нюансированных контекстуальных переменных. Например, мы предполагаем, что выражение близости «я люблю тебя» в первую очередь функционирует как подкрепление отзывчивости другого, а также как уязвимое самораскрытие; однако оно также может функционировать как конкретная просьба (то есть просьба) или как ответ на такую просьбу (то есть давание). По сути, мы подчёркиваем множественные ответы, функции которых не ясны из одной только формы (то есть топографии). Как обсуждалось выше, иногда то, что выглядит как самораскрытие, функционирует как маскированный манд, то есть просьба (или, что более вероятно, функционирует одновременно и как самораскрытие, и как просьба). Аналогично, иногда человек может попросить о чём-то без точной самоосознанности (например, крикнув партнёру «оставь меня в покое!», когда на самом деле нужно было прямо противоположное). Люди и отношения сложны. Наша модель не разрешает эту сложность, но, надеемся, предлагает ясность и способы работать с ней.

В качестве другого примера: согласно теории самоверификации (Swann, 1990), простой ответ-похвала от слушающего (например, «по-моему, ты выглядишь прекрасно») на уязвимое самораскрытие (например, «я чувствую себя уродливой») может на первый взгляд выглядеть валидирующим, но не функционировать как валидация, если он не отражает самоконцепцию говорящего. Аналогично, ясный ответ слушающего («хорошо, пойдём домой») на конкретную просьбу может не функционировать как давание, если он предоставлен настолько явным образом, что говорящий воспринимает это как подрыв своей самоэффективности (Maisel & Gable, 2009). Аналогично, взаимное реагирование, которое в идеале является усиливающим близость ответом, передающим безопасность и валидацию, функционально сложно. Например, самораскрытие слушающего в ответ на самораскрытие говорящего может быть эффективным средством обеспечения безопасности и валидации, потому что оно также функционировало как уязвимое раскрытие самого слушающего. И наоборот, взаимное раскрытие может быть наказывающим и невалидирующим для говорящего в той степени, в которой оно воспринимается как «похищение» повествования или лишь минимально отзывчивое на исходное раскрытие.

Наконец, временная последовательность, предполагаемая моделью, вероятно, сложнее того, что изображено на Рис. 2. Например, самораскрытие говорящего может разворачиваться на протяжении нескольких речевых ходов, с прерываниями, вставками, вопросами, взаимными раскрытиями или другими ответами слушающего, которые накопительно переживаются говорящим как валидирующие (наряду с множеством других возможных реакций). Аналогично, выражения близости в ответ на ответ слушающего могут происходить лишь частично и намного позже в последовательности по шагам, или вообще в отдельный момент времени. Как было сказано выше, в конечном счёте важно то, чтобы графики подкрепления с течением времени способствовали поведенческому формированию (шейпингу) в контексте близости.

Исследования говорят о том, что между группами — например, по гендеру, этнической принадлежности, культуре и сексуальной идентичности — может существовать значимая гетерогенность в процессах, описанных на протяжении этой статьи (например, Butler, Lee, & Gross, 2007; Chen, Kim, Sherman, & Hashimoto, 2015; Marshall, 2008). Важно не переоценивать универсальную применимость модели без учёта различных культурных особенностей и особенностей идентичности и признавать, что большинство рассмотренных здесь исследований проводилось преимущественно на WEIRD-выборках (Western, Educated, Industrialized, Rich, Democratic — западные, образованные, индустриализированные, богатые, демократические). Это важные направления для будущего развития и оценки модели.

Кроме того, хотя модель представляет собой интегративный обзор многих хорошо документированных результатов исследований, модель в целом экспериментально не оценивалась. Например, то, как конкретно определённые функциональные процессы модели комбинируются или взаимодействуют, влияя на исходы близости, оценивалось лишь в предварительной форме (Haworth et al., 2015; Kuczynski, Kanter, Wetterneck, Olaz, Singh, & Lee, 2020; Manbeck, Kanter, Kuczynski, Maitland, & Corey, 2020). На наш взгляд, важно продолжать как фундаментальные исследования, так и разработку прикладных интервенций, а также определить, приносит ли эта модель пользу в смысле распространения и внедрения в различных значимых для общественного здравоохранения условиях. Предварительные применения модели в рамках функционально-аналитической психотерапии (FAP) показали многообещающие результаты (Kanter, Kuczynski, Tsai, & Kohlenberg, 2018; Kanter, Tsai, Holman, & Koerner, 2013; Kohlenberg et al., 2015; Reyes Ortega, Kuczynski, Kanter, de Montis, & Santos, 2019), включая применения для улучшения функционирования близких отношений (Maitland, Kanter, Manbeck, & Kuczynski, 2017), межрасовой коммуникации и расовых предубеждений (Kanter, Corey, Manbeck, & Rosen, 2019), и диалога между либералами и консерваторами в США (Manbeck et al., 2018). На сегодняшний день, однако, нет данных о том, что модель в целом представляет собой эмпирическое улучшение по сравнению с IPM как инструмент для интервенций. Это плодотворные направления для будущих исследователей.

Наш обзор сосредоточился на интерактивных процессах, происходящих в близких отношениях, но лишь коснулся того, как люди учатся и применяют навыки, необходимые для того, чтобы этот процесс шёл хорошо. Например, мало известно о развивающем опыте, который может приводить к тому, что человек демонстрирует страх или неохоту вступать в уязвимое самораскрытие — ключевое поведение в нашей модели. Мы бы предположили, что здесь действует история явного наказания за уязвимость, но формирование таких репертуаров, вероятно, происходит тонко, и такие страхи также могут устанавливаться косвенно через реляционное обучение. Известно, что динамика привязанности на раннем развитии влияет на последующие стили привязанности, с прямыми последствиями для близких отношений (Reis & Patrick, 1996), включая влияние на природу уязвимого эмоционального выражения (Mikulincer et al., 2010), осуществлённую отзывчивость (Feeney & Collins, 2001) и восприятие отзывчивости (Collins & Feeney, 2004). Аналогично, многое известно о развитии эмпатии — ключевого двигателя осуществлённой отзывчивости, — но наша контекстуально-бихевиоральная модель осознанности другого предполагает, что общая история и совместный антецедентный контроль должны улучшать эмпатическую точность. Насколько нам известно, это не было проверено. Дальнейшие лонгитюдные и развивающие исследования могут прояснить, как важные процессы и отношения возникают и усваиваются, существуют ли для такого обучения сенситивные периоды (Knudsen, 2004), и как эти процессы могут нарушаться. Такие исследования могут служить основой для интервенций, направленных на обучение этим навыкам отдельных людей и пар.

Научная литература о человеческих отношениях огромна и потенциально может дать интервенции, влияющие на некоторые из наиболее значимых проблем общественного здравоохранения. Тем не менее на сегодняшний день большинство контекстуально-бихевиоральных исследователей не принимали эту литературу во внимание, и возможности создать прагматичную, ориентированную на результат контекстуально-бихевиоральную рамку были упущены. Настоящий обзор и модель строятся на ключевых результатах исследований близких отношений, в частности на IPM и предложении Рейса (Reis, 2007) о воспринимаемой отзывчивости партнёра как центральном организующем принципе, чтобы создать контекстуально-бихевиоральную модель близких отношений, которая может служить основой для исследований и разработки интервенций. Мы объединили сходящиеся результаты исследований из множества областей в переформулировку и расширение ключевых процессов IPM, создав набор бихевиоральных, ориентированных на действие терминов среднего уровня с функциональными отношениями в качестве их основы, чтобы облегчить как основные научные исследования, так и применение модели в реальном мире. Мы надеемся, что такое построение модели может стимулировать фундаментальные и прикладные исследования, посвящённые фундаментальной задаче бытия человеком — формированию и поддержанию близких отношений друг с другом по мере того, как мы вместе сталкиваемся с нашим будущим и проблемами мира.

Декларация о конфликте интересов: Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.